Академия Русского балета имени А.Я. Вагановой

В текстах сохранены индивидуальные особенности орфографии и пунктуации источников.

5.07.2018
Николай Цискаридзе: «Просто я балет очень люблю!»

Для премьера Большого театра Николая Цискаридзе нынешний год - дважды юбилейный: 5 лет он находится на посту ректора Академии русского балета им. А. Вагановой. А сама академия отпраздновала своё 280-летие концертами в Большом театре и Государственном Кремлёвском дворце, которые прошли с аншлагами.

Николай Цискаридзе на репетиции

Чтобы мир завидовал

Юлия Шигарева, «АиФ»: Вы, Николай, всегда таким неугомонным были или это с возрастом пришло? Сидели бы себе спокойно в кабинете ректора, почивали бы на лаврах, абсолютно заслуженных. Но нет - бегаете, организовываете, двери открываете, которые для других наглухо закрыты. Один только концерт на Исторической сцене Большого театра, посвящённый 280-летию Вагановской академии, чего стоит - чтобы питерцы в святая святых Москвы танцевали!

Николай Цискаридзе: Почему бегаю? (Задумывается.) В какой-то момент мне стало обидно, что наш театральный мир начал рушиться. Менялись руководители - и в администрации, и в художест­венной части. И каждый следующий был бездарнее предыдущего. А артисты оказывались заложниками ситуации. Когда для учеников балетных училищ отменили отсрочку от службы в армии, когда нам навязывали эту болонскую систему образования, я стучался во все кабинеты, кричал: что вы делаете? К счастью, меня услышали.

И всё это время про меня говорили, что я идиот, что я таким образом хочу прорваться в руководство. Но у меня была лишь одна цель - сохранить это уникальное искусство, которое в России смогли поднять на невероятную высоту, а после подарить, разнести по всему миру. 

Я очень спокойный и ленивый человек. Очень! Услышать от меня слово «да» можно очень редко. Но когда за что-то берусь, должен это доделать, как бы тяжело мне при этом ни было. 

- На занятиях вы отпускаете в сторону учеников очень едкие замечания. Но ведь сами наверняка помните, как это больно, когда педагог во всеуслышание заявляет, что руки у тебя - как кочерга. Не хочется пожалеть ребят?

- Нет! А их жизнь не будет жалеть! Только самые психологически стойкие люди могут выходить на сцену и каждый раз штурмовать тот олимп, который был взят их предшественниками. Ты должен перепрыгнуть эту планку. Потому что, когда ты недолетаешь, сидящие в зале понимают: всё, пора на пенсию! Так что, как бы жестоко со мной педагоги ни обращались, я, конечно, расстраивался, но понимал: это делается любя. Потому что воспитывать свой организм - это очень непросто. И мои ученики знают, что я могу ругать только за невнимательность. А так я их очень люблю. 

Особенности русского характера

- На нынешнем юбилее академии вы вновь вышли на сцену Большого театра. Как ощущения? 

- А я отсюда никуда и не уходил - просто перестал исполнять роли классических принцев. Так как я неразрывно связан с моим родным театром (а сейчас - ещё и благодаря моим ученикам), то я вижу всё, что происходит. И лишний раз убеждаюсь: на мою артистическую жизнь выпало чудовищное время - эпоха перемен. Перемен в неважную сторону. Я готов простить человеку, которого, может, не очень люблю в жизни, всё, если он - профессионал. Но если вижу некачественную работу... Когда выпускники Вагановки, а ныне звёзды Большого театра выходят на сцену, никому не надо говорить, что хорошо, что плохо, - всё и так видно. Почему классическое искусство самое сложное? Потому что в нём моментально становится понятно, в какой форме исполнитель, стоит ли ему продолжать танцевать или уже можно начинать клясться в верности песням военных лет или современному танцу.

- Труппу Большого сегодня пополнили дети со звучными фамилиями. Деньги помогают крутить фуэте и делать арабеск?

- К вопросу про своё место и своё дело. Футбол, как и балет, пришёл к нам с Запада. Но почему в балете нам весь мир руко­плещет, а с футболом как-то не выходит?

- Балет очень хорошо лёг на две наши национальные особенности. Первая: мы должны иметь всё самое крутое. Если дворец - то самый большой, если количество фонтанов - то больше, чем где бы то ни было. Почему Большой театр оказался самым большим в Европе? Потому что московские купцы, узнав об этой затее, подмогли казне, чтобы в Москве построили театр в два раза шикарнее, чем в Милане или Париже. На развлечения - оперу, балет, живопись, оркестры - Россия никогда денег не жалела.

Вторая - балет прекрасно ложится на славянскую структуру мышц. Поэтому же нам нет равных в фигурном катании, художественной гимнастике. А футбол – это не российская история. И надеяться не на что. Так что лучше играть в хоккей - в нём нам есть чем гордиться.

- Дети со звучными фамилиями на эту сцену попадали всегда - и во времена Советского Союза, и по протекции в царское время. Но! Если во главе стоит профессионал, ты никогда не обратишь внимания, к какой династии принадлежит артист. Потому что он будет занимать своё место сообразно своим способностям. Трагедия в том, что рыба гниёт с головы. И если раньше я это говорил как артист, то сейчас говорю как чиновник, показавший отличный результат. Потому что знаю точно: если сам не прослежу за тем, что детям кладут в суп, как моют туалет, если своими ногами не пройду всё здание академии, всё будет функционировать по-другому. А когда в руководстве сидят люди, которые не понимают всех тонкостей театрального мира, то это отражается на качестве.

- Так, может, у нас в стране всё никак не налаживается, потому что тем, от кого зависит принятие решений, безразличен результат?

- Да! Почему все так ждут прямой линии с президентом? Потому что - и в этом я убедился на собственном опыте - если до него удавалось донести проблему, это решалось всегда. И некоторые получали нагоняй. К сожалению, равнодушие - оно же всегда было. Вспомним «Левшу» Лескова: там всё написано. Что, Николай I или Александр I были виноваты в том, как относились к талантам на Руси? Нет, виноваты в этом чиновники, которые оказались не на своём месте.

- Сейчас даже завзятые злопыхатели в восторге от того, на каком высочайшем уровне Россия проводит ЧМ. Как нам удалось за считаные дни сломать образ самого страшного народа в мире? 

- Характер наших людей, он чем ещё отличается - когда возникает критическая ситуация, в нас рождается какая-то невероятная энергия. Меня поразила история, которую я услышал в Павловске. Когда началась война, девять молоденьких девочек-сотрудниц за считаные недели упаковали все экспонаты музея, статуи, люстры, вазы и зарыли их так, что немцы, даже найдя план парка, не смогли заполучить эти сокровища. А там, чтобы одну люстру снять, пара крепких мужиков нужна. Есть, видимо, нечто такое в нашем воздухе... Да, отношение к России на сегодняшний день очень сложное. И тут в нас просыпается эта национальная черта: а мы докажем, что мы лучше всех. И нам это удаётся!

Текст: Юлия Шигарева.
Фото: Александр Гальперин / РИА Новости.
Источник: "Аргументы и факты", 4 июля 2018 г. 

3.07.2018
Николай Цискаридзе: «Большой театр — это и я!»
Зачем звезде балета юридическое образование, созрел ли главный театр страны для перемен, и кто творит скандалы вокруг балета «Нуреев».

Звезда мирового балета. Премьер Большого. Магистр юридических наук. Талантливый менеджер. Пять лет назад Николай Цискаридзе стал ректором Санкт-Петербургской Академии русского балета. И приехал в Москву с учениками, чтобы отметить гала-концертами 280-летие знаменитой школы Вагановой. Мы поговорили про вчера, сегодня и завтра.

Николай Цискаридзе

— Чего я не боюсь в жизни, так это интервью, — с веселой улыбкой сказал он, едва мы встретились.

— А есть вещи, которых боитесь?

— Есть! Боюсь, когда люди болеют, страдают, когда есть какая-то неразрешимая, неотвратимая ситуация. Я не боюсь смерти или похорон, а вот всего остального не пожелал бы ни близким, ни себе, ни даже врагам, потому что мне их тоже жалко.

Как работать звездой

— Пять лет назад вы оставили сцену. Фантомные боли преследуют?

— Нет! В тот день, когда я для себя перелистнул страничку судьбы, сказал себе: все! И просто пошел дальше.

— Какой это был день, помните?

— Да, очень хорошо помню. Как-то перед этим сидел у телевизора и слушал Ольгу Яковлеву. Ей задали вопрос, какую роль вы так и не сыграли? А я много ее видел на сцене: мама была безумной поклонницей Эфроса. И вот Яковлева говорит: Раневскую не сыграла, не успела. Ей отвечают: ну так вы только скажите Олегу Палычу, он вам пригласит любого режиссера! Она так иронично смотрит: «Раневская — гипертрофированная женская сущность. Она едет в Париж, у нее любовь. Она в детородном возрасте! А у меня это все давно позади...» И я подумал: «О-о! Как это точно! Карениной 24 года, Вронскому 21, Каренину 44! Я вспомнил, что Фадеечев мне рассказывал про Уланову, он начал с ней танцевать в 21 год, она была уже очень взрослой. Чем старше она становилась, тем танцевала все быстрее, быстрее, быстрее! Чтобы никто никогда не понял ее действительный возраст. Записи это показывают!

Вспомнил некоторых коллег с оплывшими боками и валиками в области талии… Когда все это в моей голове соединилось, я подумал: так, не останусь ни дня!

В свое время, в день выпуска, 5 июня 1992 года, я дал обещание своему педагогу. Петр Пестов мне сказал: «Твоя природа уникальна, но она будет актуальна, пока она свежа. Увядание у тебя будет чудовищное».

— Вам предсказали, что карета превратится в тыкву еще до начала бала?

— Да! Пестов сказал: «Не делай глупостей, не тяни лямку. Твоя природа не может ползти. Двадцать один год — самое большее, что для тебя возможно!»

И вот я танцую «Жизель», и вдруг вместо того, чтобы бежать к двери, просто быстро иду. В этот миг у меня в голове ударил колокол. Еще не достигнув двери, понял: скоро все!

И мой последний спектакль, где я исполнял главную роль, произошел 5 июня 2013 года, через двадцать один год, день в день, как я дал обещание Пестову.

— Вы самый титулованный артист своего поколения. Ректор знаменитой петербургской академии балета. Но в нынешнюю участь выплыли из череды жутких скандалов. С чем вас оставил этот опыт?

— С уверенностью. Я на суде сказал: «Что бы вы ни делали, как бы ни выкручивались, двадцать один год существования Большого театра — это торжество искусства Николая Цискаридзе. Историю не написать по-другому»

И я в череде избранных артистов Большого — от Ростроповича до Галины Улановой, от Галины Вишневской до Майи Плисецкой, от Мариуса Лиепы до Максимовой, Васильева... Большой театр — это и я! Пройдет время, и будет сниматься один, другой, двадцатый фильм об истории Большого, где всегда будет упоминаться об этом суде и где они всегда будут проигравшими.

— Ну, раз уж мы заговорили о Большом: что вы думаете о сегодняшнем состоянии alma mater?

— Прошло пять лет, как я не служу в Большом театре. Я только что пришел на репетицию перед юбилейными концертами. В первый зал, который находится в историческом здании. Три года я служил в этом здании, с момента, как его открыли после реконструкции.

С первого дня было понятно, что с залом катастрофа. Он был уже сконструирован с ошибками. Ошиблись в наклоне пола, ошиблись в вентиляции, ошиблись в том, что окна сделали на потолке, из-за этого тени падают бог знает куда, отражаются в зеркалах и вам мешают.

Репетиционные залы и гримерные для артистов балета — основная часть жизни, и без комфорта многие вещи сделать невозможно. Я пришел 17 июня, жаркий день, находиться в помещении нельзя, вентиляция не работает. Раскаленное солнце повсюду, значит, из пространства в пятьсот метров триста нельзя использовать. Встать некуда, везде солнце слепит глаза — вращаться нельзя, в воздух не прыгнуть! Нельзя работать.

Нынешний директор тоже служит пять лет, как я, ректором. За пять лет для артистов не сделано ничего, все осталось по-прежнему в зале имени моего любимого педагога Галины Сергеевны Улановой. И здесь кончается искусство и дышит почва. Когда человек руководит предприятием, не понимая в нюансах профессии, никогда ничего не получится, какими громкими именами и цифрами себя ни окружай.

Человек, который руководит этим театром, должен понимать, что такое му-зы-ка! Об этом множество раз говорил Ростропович, об этом постоянно говорили Плисецкая, Вишневская, Образцова. А великая Джоан Сазерленд однажды прекрасно сказала: «Все забыли, что в опере прежде всего надо петь!» Режиссура — это второе. К тому же есть репертуар, который в Париже проходит на ура, а в Лондоне нет. И если вы берете названия, которые никогда в Москве не будут иметь успеха, названия, которые не нужны этому городу...

Привожу один пример уже много лет: мы прилетаем в другую страну. Что видим первым — туалеты и тележки. «Театр начинается с вешалки» — не просто фраза. Когда вы переступаете порог любого заведения, по туалету можно все сразу сказать о его начальстве. И можно говорить какие угодно высокие слова, но вы заходите в здание и сразу — по порванным коврам и халатному отношению к нуждам зрителя — понимаете, что происходит…

— А вы бы знали, что делать?

— Когда меня спрашивают, знаю ли, что надо делать с Большим театром, я просто отвечаю: я знаю, что надо делать вообще! Большой — мой дом. Знаю здесь все пути. И когда там люди начинают врать, я знаю, в какую сторону они двинутся, потому что я с ними вырос. Мне в детстве сделали прививку от их яда.

У меня однажды был конфликт с одной дамочкой, неудавшейся актрисой. Раз я ее аккуратно обошел, другой... Наконец мне один важный чиновник говорит: Коля, ну что такое? Я ему отвечаю: понимаете, спать с народным артистом и стать народным артистом — две диаметрально противоположные вещи.

Как говорила покойная Алла Шполянская, «талант половым путем не передается!» Так вот, когда ты в самом сложном, самом главном, самом изощренном и на прекрасное, и на отвратительное коллективе становишься номером один в первый год, это просто значит, у тебя есть не только способности, но и мозги.

— Вы часто говорите, что работаете звездой. Что это значит?

— Многое. Первое. Это когда ты отдаешь себе отчет в своем статусе на сцене. Не просто стоишь в центре и ждешь поклонов, цветов. Ты играешь роль, у нее есть история исполнения, национальность, хореография. И со всеми этими отправными точками ты должен быть лучшим.

Второе. Это четкость поведения за кулисами и на сцене. Когда я служил в театре, я всегда мог зайти в буфет без очереди. Мало того, что у меня был статус такой, но ко мне еще все относились нежно. Я всегда вставал в очередь. Если сильно опаздывал, мог попросить: «Можно я возьму, у меня репетиция...» Но если люди лезут во всех отношениях без очереди, я быстро объясню, что здесь есть и покруче. Как мне сказала однажды Марина Тимофеевна Семенова на мою реплику «Вы великий педагог!» — «Ты думаешь, я не понимаю, кто я?» Урок на всю жизнь: даже если мы прекрасно понимаем, кто мы, почему мы должны об этом все время рассказывать?

У меня было ужасающее впечатление, связанное с одним артистом, которого все обожают и считают гением (я тоже считаю его гением). Про него в СССР сняли документальный фильм. Он в этом фильме играет Шекспира: показано, как он идет из дома, как его гримируют, как играет первый акт. Потом показывают антракт: сначала — артист, отрешенный, в кресле, потом крупным планом буфет, кто-то звонит в автомате за 2 копейки, кто-то покупает пирожные, кто-то пьет сок, и через репродуктор идет звук зрительного зала.

На все это наложен голос главного героя: «Быдло. Пришли! Не понимают, что они слушают Шекспира! Что надо готовиться!» В эту секунду у меня возник такой протест внутри! Если тебе публика неинтересна, не трать на нее свою жизнь. Терпеть не могу разговоров о том, что публика — дура.

Могу честно сказать: я скептически отношусь к критикам. Но к публике — никогда!

Третий момент — то, чем мы занимаемся сейчас. Давать интервью, фотографироваться — часть профессии. И чем ты становишься известнее, чем чаще появляешься в СМИ, тем яснее должен понимать: тебе повезло! Вот потому работаю звездой, если надо. А когда не надо — меня никто не увидит.

Я с детства был солистом

— Как вас воспитывали?

— У меня была прекрасная жизнь в Тбилиси. Мне никто ничего не запрещал, меня ни в чем не ограничивали, на меня никогда не давили. У нас проблема всегда в доме была одна: как Ника ест!

— А что, Ника плохо ел?

— Очень плохо. Надо было сесть и съесть вот эту порцию каши. И пока не съешь, не встанешь. Но если я сказал «нет», перебить это было нельзя. Я мог сутки просидеть перед манной кашей и не встать со стула, но к ней не притронуться…

— Ну и кто побеждал — вы или каша?

— Всегда я. Каша сворачивалась.

— Прямо образ будущего единоборства с жизнью. Когда в нее вошло тяжелое слово «призвание»?

— В тбилисское училище я поступил сразу. С первого дня все педагоги говорили: этого мальчика надо везти в Москву, и в воздухе витало имя — «Пестов»! Мама категорически не хотела, наконец ее уговорили. Меня привезли. Был полный набор, нам сказали: нет мест! Мы вернулись в Тбилиси. Привезли второй раз, потому что я себе сказал: буду здесь учиться! В московском балетном училище есть лестница, которая ведет к парадному входу. Каждый раз, как на ней оказываюсь, вспоминаю, как я спускался по ней, рыдая.

И второй раз меня не приняли, я отлично помню педагога, которая меня просматривала. Она сказала: у мальчика нет вообще никаких данных.

— Назовете имя?

— Зачем?! Но я понимал, что это неправда. А мама поверила: «Ника, ну какая Москва?!» Я ее уговорил на Ленинград. Были мартовские каникулы, снег, сосульки, очень холодно, меня просматривают и берут — с 1 сентября. Мы возвращаемся, и в этот момент празднуется семидесятилетие тбилисского балетного училища, приезжают делегации из всех городов, и я выступаю. Среди москвичей — выдающийся педагог Прокофьев. Он говорит маме: «Я мальчика возьму, но почему вы в Москву не приехали поступать?» «Нас не взяли». «Как не взяли?!» Мама грустно отвечает: «...мы до Головкиной не дошли. Нам сразу сказали: данных нету». «Как нету?! Мы таких детей днем с огнем ищем!»

И он объяснил, что надо сделать. В училище был такой человек в погонах — Дмитрий Аркадьевич Яхнин. За училищем всегда был присмотр, к тому же туда поступила Таня Андропова, внучка вождя, очень одаренная, никто Таню не возил на «Чайках», но все равно охрана была. Яхнин после войны долгое время работал в Тбилиси, и мама нашла людей, которые его знали. Он сказал: «Я обещаю только одно — его посмотрят честно». Меня действительно честно посмотрели, и я попал в класс к тому самому Пестову! Перевестись из республиканского училища в Москву была настоящая победа.

И когда я попал в балет, произошло чудо. Как в «Щелкунчике», когда Маша преображается. Мальчик с улицы, ни имени за ним, ни династии, но все происходило так, как должно было происходить. У меня было ощущение, что вся жизнь придумана для того, чтобы я был здесь! Я ведь вырос дома один. Няня все время готовила, стирала, убирала, а я сидел на огромной веранде со своими игрушками. Обо мне вспоминали, когда надо было поесть и положить спать. И я был абсолютно самодостаточным ребенком. Я уже был солист. В собственных глазах.

— Счастье, что вы стали солистом в глазах всего мира. Не всегда и не у всех получается…

— О, еще бы. Это настоящий трюк! Кстати, еще в школе я был на концерте в США, на сцену выходили очень известные артисты. И каждый подражал манере или Барышникова, или Нуреева. Я себе сказал: ни-ког-да! Мне так нравилось, что когда в Большом «Спящую» танцевали Семеняка, Павлова и Семизорова, это были три разных спектакля. Я с детства знал: не хочу быть похожим ни на кого!

— Ну так и было. Помню, как мне известный французский критик сказал: у вас на сцене уникальный случай — танцует Демон Врубеля…

— Знаете, однажды было забавно: пришли какие-то западные корреспонденты, меня снимают, восхищаются — какое лицо! А моя Лена, гример, в руках которой я вырос, говорит: «Если б кто-нибудь видел это лицо вначале. Мы все смотрели и думали: что с этим лицом можно сделать?! Это негримируемое все!»

Дари то, что жалко

— В детстве был урок, который остался важен?

— Мне няня всегда говорила: дари то, что жалко. Если я спрашивал: «Эту подарить игрушку или эту?» «А какая тебе больше нравится?» «Красная!» «Вот ее и подари...» «… что отдал, твоим пребудет, что оставил, потерял», — я потом прочел у Шота Руставели.

— Как начался для вас театр?

— С театра кукол, а потом были гастроли Образцова. Я влюбился не в «Аладдина» или «Золотой петушок». Я влюбился в «Необыкновенный концерт» как идеальную модель пародии, огромный способ игры, побег от реальности. И потом у меня дома были постоянные концерты, которыми я мучил маму, няню, соседей…

—Жизнь в Тбилиси со всеми ее ритуалами сама по себе театральна...

— Да, мама была дружна с семьей, где всегда бывал Параджанов. В этом доме собирался весь цвет грузинской и русской культуры, было принято ходить в консерваторию, в театры, на выставки, это был стиль жизни аристократического Тбилиси, мама все это обожала и всюду меня за собой таскала. У меня есть смешное воспоминание про выставку Параджанова. Пришли известные люди: Котэ Махарадзе с Софико Чиаурели, Джансуг Кахидзе, знаменитые артисты, композиторы… Для меня это все люди из телевизора, интересно, как они выглядят вблизи. И вот приехала Нани Брегвадзе. К ней кидается Сережа, восклицая: «Нани! Какое платье! Какая роскошь!» Она говорит: «Я тебе так благодарна, Сережа, что ты это все устроил. А то мы же встречаемся только на похоронах. Некуда выгулять наряды!» Я ей это недавно напомнил, она очень смеялась.

Шалите сколько хотите

— Когда вас назначили ректором, многие были уверены: скоро провалитесь! Но этот прогноз забылся очень быстро.

— Потому что мне дали карт-бланш. Огромное количество людей, кричавших «караул», говорило: дайте ему карт-бланш и вы сразу увидите, какая это гадина. А другие говорили: дайте ему карт-бланш и пусть он получит возможность доказать, что он что-то умеет. Прошел год: ни одной жалобы ни от педагогов, ни от родителей. Теперь прошло пять лет.

— И что сегодня?

— Ну что сегодня? Например, мне звонят и говорят: у нас визит первого лица такого-то государства и будет первое лицо нашего. Пожалуйста. У меня образцово-показательное заведение, и не в день высокого визита, а каждый день. Академия вошла в двадцатку элитных российских вузов по рейтингу Forbes. Я всех приучаю: жизнь должна быть только такой. Другой не бывает. Просто я сам организованный человек, у которого все всегда лежит по полочкам, по цвету, по номеру.

— Вроде немецкой крови в вас нет — только примесь французской?

— И как сказала одна моя знакомая, «теперь понятно, в кого ты такой мелочный и склочный!» Но я пытаюсь научить детей: самодисциплина — главное.

— Вы начали с того, что отняли у детей гаджеты...

— Не отнял. Я запретил ими пользоваться в классе. На переменах — пожалуйста: всюду специально сделан доступный интернет.

— Вы запретили педагогам курить...

— Неправда. Я все для них организовал так, чтобы они не курили на глазах у детей. Когда я пришел, крыша текла, сотрудники курили в лицо детям, в интернате в одной комнате жили восемь человек, окна не открывались, дисциплина была на нуле. Программа, которая готовилась к выпускному, — дикий «совок», оперетта Самарканда! А воровство в столовой я изводил два с половиной года!

— Говорят, теперь в академии царит небывалая чистота?

— Я все взял у великой Головкиной. Она везде проверяла чистоту. Но когда она стала старше и шла в кабинет одним путем, в школе стали мыть только этот путь. Я понял: пока я в силах, буду ходить везде, чтобы везде было чисто, особенно там, где должно быть особенно! Столовая, санузлы. К сожалению, так как я веду уроки, все знают, что с одиннадцати до часу я не пройду нигде.

— И пользуются?

— И пользуются! Но есть люди, которые мне моментально в телефон присылают съемку нарушений.

— Стучат?! Не может быть, чтобы вы это поощряли!

— Марина, я не поощряю! Но я не поощряю и ситуации, в которых служители академии показывают не тот пример, который должны показывать! Я ненавижу бриться — видите, я небрит? Потому что мне не надо идти к детям или в телевизор. Из-за детей я бреюсь постоянно.

— Муштра и свобода как соотносятся в академии?

— Я в классе детям говорю: я не хочу Николая Цискаридзе! Никаких подражаний. Русский балет преподается со стула, показ — как последняя мера воздействия. Чтобы не навязать свою манеру. Ни Пестов, ни Семенова со стула не вставали. Только чтобы шлепнуть или так дать по морде, что искры летели.

Я детям говорю: «Шалите сколько хотите! Сделайте уроки — и шалите, я вам разрешаю!» Мячик — я им купил что-то еще — я им купил! Но я просил не разбивать окно в классе? Вы пообещали? Разбили? До свидания, мячик!

— Как они к вам относятся?

— Доверяют.

— Были случаи, когда приходилось вступать в конфликт между ребенком и педагогом?

— Постоянно! Иногда приходится действовать очень жестко. Был смешной случай. У нас, как ни странно, есть несколько сотрудников с фамилией «Путин». Однажды педагог вошла в пике с мальчиком. И он карандашом написал в своем дневнике на каждой странице, что такая-то — такая! Естественно, скандал, крик! Она отказывается принимать извинения, вызывают родителей, он стоит гордый, наглый: вызов! Я понимаю: главное — сбить с него этот героический настрой, беру дневник и на каждой страничке что-то стираю. Он внимательно на меня смотрит, не понимает, что я делаю. Я ему говорю: «Думаешь, сейчас буду возмущаться? Нет, на каждой странице сотру одну буковку и отправлю в прокуратуру. И тебе предъявят оскорбление президента». 

Он меняется в лице, мамаша берется за сердце. Я говорю: «Ты герой, да? Шикарно. Воюешь с женщиной? Значит, будешь отвечать как полагается». Он делается зеленый, я ему объясняю, как надо поступить, и он уходит. И мы остаемся с мамой и с педагогом, которая требует его отчисления. Я сказал: «Вы считаете, его нужно отчислить? Я вот помню, как мне в училище один педагог сказал: тоже мне Нижинский! И как я ему нагло ответил: пройдет время — и я стану как Нижинский! (потом он с гордостью посещал мои спектакли). Мы сегодня не знаем, кем станет этот мальчик, может быть, славой русского балета. Отчислять его нельзя!»

— Мне рассказывали, вы своих учеников сами в Эрмитаж водите.

— Да, вожу везде, где только могу, и постоянно с ними разговариваю. Никто из них раньше не видел ни одного советского фильма. Мои классы принудительно смотрят. Посылаю им ссылки на оперы, фильмы. Допустим, они читают толстовское «Воскресение», я им говорю: хочу, чтоб вы посмотрели картину Швейцера. Там гениальная режиссура. Это надо видеть, этим надо напитаться. Сами никогда не посмотрят — слишком длинно. Ритм другой. Они сегодня не пишут «спасибо», они пишут «сп.», и надо жить с этим.

— Вы двадцать один год сдавали самые сложные экзамены на мировом уровне. Сегодня вы человек, который их принимает.

— Я говорю им: двойка — ко мне! И когда они мне пересдают, у них волосы дыбом. Отметки не ставлю, сидит педагог, который оценивает пересдачу. А вот состоялась ли пересдача, решаю я. Не хотите со мной общаться? Сдавайте вовремя, и вы меня не увидите. В этом году пересдачи не было ни одной!

— Какие у вас отношения с Петербургом и его гением места?

— Фантастические. Но я город не вижу. Я живу напротив Никольского собора. Ни одного спектакля в моей жизни не прошло в Мариинке без того, чтоб я не зашел в Никольский, а уж потом на сцену. В каждый свой приезд я первым делом бежал в Никольский. Сейчас если за год два раза захожу в собор — это счастье. У меня физически нет ни часа. Я уезжаю из дома в 9.15. И возвращаюсь вечером, а за день так налаешься, что челюсть сводит.

Когда Терпсихора несется прочь

— Вы наблюдаете власть давно и близко. Она вам нравится?

— Я не могу говорить о власти как таковой. Потому что о власти можно говорить тогда, когда ты ровня. Люди, которые дают советы, особенно из моего цеха, артистического, у меня вызывают оторопь. Господи, товарищи, вы в гримерке у себя уберитесь! Прежде чем учить, что делать со страной.

Меня впервые пригласили в Госсовет по культуре в 2011 году. Как любой артист, я наблюдательный человек: совет идет долго, времени много, мы там сидим по алфавиту, и я вижу рабочее место президента. И ему задавали вопросы, он что-то себе отмечал карандашиком. Потом стал отвечать. Я, как человек телевизионный, знаю, что такое «ухо», микрофон-подсказка. А уха нет! Я это вижу. Он моментально дает комментарий: «это сказано в таком-то законе, а это было тогда-то, мы пересмотрели, и теперь это идет вот в такой редакции...» Четыре часа совета у меня падала челюсть. Я начал заглядывать под стол: может быть, там суфлер и микрофон?! Не было никаких гаджетов, ничего. Человек в материале по всем пунктам! И я понял: или я соберусь, поступлю на юридический и научусь понимать проблему, или я никогда не буду руководить.

— Ради этого второе высшее?

— Абсолютно! Я никогда не хотел быть руководителем, но вся внутритеатральная ситуация привела меня к простой мысли: чтобы что-то сделать для искусства, надо стать руководителем и заниматься этим всерьез, потому и выбрал факультет «трудового права» в московской юридической академии, ведь всегда придется быть или работодателем, или работником.

— Русский балет — мировой бренд. В каком состоянии этот бренд сегодня?

— Русский классический балет как был первым, так и есть. Но относительно себя самого двадцатилетней давности он сегодня в сложном состоянии. Разрушили очень многое в 90-е годы и никак не хотят понять, что пока менеджеры будут стоять во главе процесса... Мы должны принять закон: в театре главное лицо — балетмейстер, режиссер, художественный руководитель (человек из артистической среды). Но ни в коем случае не чиновник, театровед, менеджер, тем более не представитель бизнеса. Как только это происходит, Терпсихора и Мельпомена убегают стремглав. Аполлон разворачивает квадригу, Гелиос скрывается. Потому что в этом месте будет царить доллар.

— А современный балет, который теснит очень многое?

— Прекрасно. Пусть теснит. Но не смотрит русский зритель это, не смотрит! Это все фестивальная история. Взяли миллион, сделали в лучшем случае на триста, остальное распределили между своими, показали на фестивале, дали «Золотую маску» или другую местную премию, через день этого не видит никто. Могу назвать спектакли, длинный список, который, например, в Большом театре канул в Лету.

— А что происходит с «Нуреевым» Серебренникова?

— Ну он пока все же изредка идет. Я очень люблю Кирилла. Я его большой поклонник. Но во всем, что касается балета «Нуреев», есть один ответчик. Когда ставится балет, сначала пишется либретто, потом оно утверждается. Потом пишется музыка, заказываются декорации и костюмы. Потом начинается постановка. Это государственный театр, и это разные контракты. В этой истории Кирилл выступает автором либретто, автором декораций, режиссером-постановщиком. Значит, контрактов три. Значит, кто несет за них ответственность? Исключительно директор. Вы заказали и вы подписали. Но тогда почему за государственные деньги вы устраиваете такое, что потом сами и осуждаете?! Вы что, не понимаете, что есть публика, которая — хотите вы этого или нет — непременно и остро среагирует? Вы не знаете, сколько ставится спектакль? Не знаете, как составить расписание? Как же вы можете говорить, что не хватило времени и надо переносить премьеру? Это работа менеджера. Вы и ее не можете сделать?! Значит, вы не на своем месте. Здесь очень много вопросов, которые давно пора задать.

— То есть вы считаете, что не политический хайп вокруг «Театрального дела» определил трудную судьбу этого балета?

— Я не верю в политический хайп. Я верю, что вся эта история продумана. Она была организована в предвыборный год. Была выбрана тема. Такая, что, если возникнет скандал, он получится громким. Потому что личность и героя, и автора очень привлекает внимание. И тема скабрезная. Она не о творчестве. Она о биографии. Когда начинается хайп, вы всегда можете сказать: это — биография! Но вы — ее заказчик!

— Полагаете, это часть заказа, который к этому времени был уже где надо размещен?

— Скорее всего. Балет — это долгая подготовительная работа. Я это вам говорю как человек, который знает с изнанки весь процесс. Могу точно сказать: когда отдел планирования Большого театра что-то планирует, они не могут не учитывать кассу, риски и гастроли. Знаете, один интеллектуал сказал, что политика — битва троянских коней. А это был Троянский конь.

Текст: Марина Токарева.
Фото: Влад Докшин.
Источник: "Новая газета", 2 июля 2018 г.

22.06.2018
Николай Цискаридзе: «Долго не мог представить себя в роли ректора»

На Исторической сцене Большого театра прошел концерт, посвященный 280-летию со дня основания Академии русского балета имени Агриппины Вагановой и совпавший с празднованием 200-летия со дня рождения великого хореографа Мариуса Петипа. В первом отделении юные петербуржцы показали фрагменты из балетов Петипа: «Пробуждение Флоры», «Танцы часов» из оперы «Джоконда», «Наяда и рыбак». Ученики Московской академии исполнили па-де-де из «Корсара». Поздравляли старейшую русскую школу посланцы Дании и Японии, Италии, Германии и Кореи. В сольных партиях пышного акта из «Пахиты» вышли артисты Большого театра — питомцы Петербургской академии разных лет. Накануне торжества ректор Вагановки Николай Цискаридзе пообщался с корреспондентом «Культуры».

культура: Ваше назначение на пост ректора Академии балета имени Вагановой сопровождалось бурными обсуждениями, мол, пришел в чужой монастырь со своим уставом. Как решились?   
Цискаридзе: Предложение я получил почти за год до назначения и долго не мог себя представить в этой роли. Смиряло, что в отличие от родной московской школы, где мне известны возможности каждого, в вагановской я практически никого не знал, за исключением нескольких человек. Шел к незнакомым людям без груза какого-либо опыта прежних общений. Решился после глубокого и содержательного разговора с Владимиром Владимировичем Путиным. Меня поразило, насколько досконально он осведомлен о состоянии дел, как скрупулезно вникает во все нюансы балетного образования. Он не просто говорил — ты должен пойти посмотреть, а, упомянув про жалобы и нарекания, четко определил задачи, какие надо решить, чтобы восстановить престиж Академии, добиться высоких результатов. «Думаю, ты сможешь это сделать», — заключил президент, и я принял решение, хотя прекрасно понимал, что просто — не будет. Догадывался, какой поднимется крик, да и устал от газетной брани. Но подумал — какая разница: собака лает, ветер носит. Я иду работать и сделаю все, что по силам.

культура: У Вас же не было опыта руководителя, да еще и такая ответственность — работать с детьми. Что на практике оказалось таким, каким Вы предполагали, а что неожиданно удивило? 
Цискаридзе: Опыт был. Я работал в МГАХ, постоянно репетировал, восстанавливал «Классическую симфонию» Леонида Лавровского еще в 2004 году. Что касается Вагановской академии, то я знал ее проблемы досконально. 18 сезонов танцевал в Мариинском, и часто мое пребывание в Петербурге совпадало с концертами воспитанников или с показами «Щелкунчика». Видел выступления учеников. Самое же первое предложение возглавить Академию получил в дни ее 275-летия, тогда в Музыкальном театре имени Станиславского и Немировича-Данченко прошел юбилейный концерт. Зрелище оказалось печальным, и я встрепенулся: счастье, что отказался. Про балетное образование там все понимал, но не ждал стольких проблем со стороны административно-хозяйственной части. Когда принимал дела, проходила проверка, выявившая финансовые нарушения. Сильнее всего потрясло, как жили интернатские дети, как с ними обращались, как руководство вело себя с иностранцами. Клянусь, такого равнодушия не мог себе представить, я-то получал образование в период, когда во главе московской школы стоял выдающийся, с моей точки зрения, руководитель — Софья Головкина. На моем столе в кабинете — ее портрет, она для меня пример и администратора, и педагога, но прежде всего — человека. Потом мы дружили, и я видел, как фантастически точно Софья Николаевна разруливает, говоря сегодняшним языком, сложные ситуации.

В Питере внезапно свалились проблемы с последствиями ремонта. Благодаря губернатору Валентине Матвиенко он состоялся до моего прихода. Но те, кто следил за процессом, допустили халатность. Многое пришлось переделывать. От себя же не ожидал, что смогу настолько сильно изменить собственную жизнь: управлять огромным хозяйством, разбираться с шестью сотнями учеников, работать днями напролет.

культура: Да и жить на два города, наверное, нелегко? 
Цискаридзе: Я служу в Питере, а живу в Москве, куда приезжаю каждые выходные — по субботам и воскресеньям.

культура: Разве суббота не учебный день? 
Цискаридзе: В 12.45 заканчиваю урок и сразу сажусь на дневной поезд. К вечеру уже дома.

культура: Завершается Год Петипа. Что сделано? 
Цискаридзе: Во-первых, благодаря мне этот юбилей празднуется. Дело в том, что у балетного образования много проблем, и мне хотелось обратить на них внимание государства. На заседании кафедры балетоведения, — кстати, ее уничтожило предыдущее руководство, а я восстановил, — обсуждали вопрос о том, как Академия отметит грядущее 200-летие Петипа. Решил, что это отличный повод адресоваться к Георгию Полтавченко, губернатору Петербурга. Он поддержал мою идею и обратился к Владимиру Владимировичу. Буквально через две недели президент подписал указ о том, что нынешний год на государственном уровне объявляется Годом Петипа. Тогда к торжеству примкнули театры, библиотеки, музеи, школы — и это замечательно. Я же начал бороться за увековечение памяти великого хореографа. На здании Академии на улице Зодчего Росси появилась мемориальная доска, где начертано, что здесь с 1847 по 1905 год служил во славу русского балета Мариус Иванович Петипа. На открытии Олег Михайлович Виноградов сказал, что он 23 года пытался этого добиться, когда руководил балетной труппой Кировского-Мариинского театра. Сейчас неподалеку от Мариинки подыскивают место для сквера, где будет стоять памятник Мариусу Ивановичу. Счастлив, что имею к этому непосредственное отношение. Под эгидой юбилея прошли конференции, лекции, выступления. Наш выпускной — тоже.

культура: Пополнили школьный репертуар наследием Петипа? 
Цискаридзе: Да, восстановил «Наяду и рыбака» и сделал новую хореографическую редакцию «Танцев часов» из оперы «Джоконда». В нашей афише — «Пробуждение Флоры», в прошлом году мы с Юрием Бурлакой подготовили третий акт «Пахиты». Аутентичность — это выдумки и мечты. Записи ничего не передают — поверьте, я поднимал огромное количество документов. Недавно мы отмечали 150-летие танцовщика, педагога и балетмейстера Александра Ширяева, который когда-то возрождал «Наяду и рыбака». В мемуарах он писал, что помнит хореографию, общий рисунок танца и построение групп приблизительно. Петр Гусев, уже в советское время, предложил вариант «по Ширяеву». Воспоминания Ширяева, к слову, мы сейчас готовим к изданию, которое должно было состояться давно, но работу над публикацией прервала Великая Отечественная война, остались только сигнальные экземпляры.

«Танцы часов» я видел в детстве в исполнении Пермского хореографического училища и тогда спросил своего педагога Петра Пестова, правда ли, что так, а не иначе поставил Петипа. Пестов ответил, что во время войны эвакуированные в Пермь ленинградские артистки показали такой вариант. Я поднял документы и узнал, что редакция начала XX века принадлежала Клавдии Куличевской, она тоже основывалась на своей памяти. По описаниям Петипа, солистов в «Танцах часов» первоначально не было, гораздо позже появились и поддержки. Мы с педагогами сидели в зале, когда я готовил «Танцы часов» и понимал — вот этой комбинации верю, а этой — нет, она не может принадлежать Петипа. Все танцуют по-разному, и каждый балет — это вольная редакция классики.

культура: Какие идеи Петипа Вам дороги? 
Цискаридзе: Само построение спектакля: парадный выход кордебалета, солистов. Определенные законы, по которым он сводил и разводил все группы. По правилам императорской сцены артисты могут повернуться только так, чтобы не оказаться спиной к публике. Дорога мне и идея гранд балета. Люблю красивые, пышные спектакли и не приемлю версий Петипа без бутафории, декораций, превращений, машинерии, аксессуаров.

культура: Понятно, что акцент обучения в Академии поставлен на классике. Техники современного танца преподаются? 
Цискаридзе: Уделяю этому направлению не очень много внимания по одной простой причине — если в классическом балете мне понятно, сообразно программе, что такое хорошо и что такое плохо, то в современном танце четкой методики нет. То, что нужно для балетов Форсайта, абсолютно неважно для языка Килиана или Бежара. Другое дело, что есть базовые навыки — умение группироваться, выполнять «перекаты и переходы», правильно выходить из прыжка. Этому, конечно, мы учим и основываемся на западном опыте. Я консультировался со многими европейскими педагогами и понял, что на последнем году обучения, как у нас было заведено, обращаться к основам современного танца поздно — классика уже «закрепощает» тело. Я «опустил» дисциплину современного танца на уровень средних классов. Приглашаю преподавать тех, кто работает в иностранных труппах. Например, своего одноклассника Сашу Зайцева, который всю творческую жизнь был премьером Штутгартского балета. Его знаниям и мастерству полностью доверяю.

культура: Московский и петербургский балетные стили — исторический миф или реальность? 
Цискаридзе: Не миф и не реальность, а данность. Двум сценам — Большого и Мариинского — доступна разная амплитуда движений. Вот пример. В финале «Спящей красавицы» — одинаковое количество артистов, только в Большом — на 500 квадратных метрах, а в Мариинском — на 300. Две абсолютно разные сценические площадки, с разным расстоянием до зрителя. Не только танцы, но и грим меняется. Великая Уланова подробно рассказывала, как, оказавшись в Москве, пересматривала все свои роли, переделывала жесты и «внешность», чтобы они «читались».

культура: Считаете, что широта московского танца и аккуратность петербургского связаны с размерами сцены? 
Цискаридзе: Конечно. Голубую птицу я танцевал в Большом и Мариинском. В финальной мазурке мы с принцессой Флориной — у кулисы с правой стороны. Если в Большом у нас есть возможность продвигаться, то в Мариинском мы делали движения «под себя», изображая, что скользим, на одном квадратном метре.

культура: Не обидно ли, что выпускники Вашей академии уезжают в Москву?   
Цискаридзе: Академия — не моя, а государственная. С первой секунды обозначил, что не буду иметь никакого отношения к решениям выпускников. Если они меня спрашивают, какую труппу предпочесть, не даю совета. Честно отвечаю только на конкретные вопросы. Выбор они делают сами. Все клянутся в любви к великому городу, сцене Мариинского театра, но первым делом отправляются на просмотры в Москву.

культура: Что это за тенденция? 
Цискаридзе: Тянет в столицу. Так было и в XIX веке. Каждый московский артист мечтал о зачислении в труппу Мариинского, ведь Петербург был главным городом.  

культура: Тогда в ведомство единой Дирекции императорских театров входили и Мариинский, и Большой. Первый занимал лидирующее положение, а московский, говоря сегодняшним языком, был филиалом. 
Цискаридзе: Сейчас это — два разных города, два разных театра. Я никогда не видел ни одного человека, кого позвали бы в Большой, а он не пошел. Все это разговоры, что якобы звали, а он отказался. Просто боролись за это место, выторговывали себе определенные условия, и не всегда получалось.  

культура: Многие учебные заведения выживают за счет воспитанников, обучающихся на коммерческой основе. У Вас они есть? 
Цискаридзе: Со стороны Министерства культуры есть рекомендация, разрешение на то, что мы можем набирать «платных» учеников. Мы этого пока не делали. Объявили сейчас такой набор для эксперимента, но не знаю, будет ли он, до августа еще есть время. И я, и педагоги считаем, что искусству балета могут учиться исключительно те, кто обладает способностями. Поток поступающих за то количество лет, что я ректор, сильно увеличился, но, к сожалению, талантливых детей с каждым годом все меньше. Многие и, как правило, с хорошими данными, «срезаются» на втором, медицинском туре, а мы не имеем права принимать детей ослабленных. Правда, одаренных всегда было немного, и не надо забывать, что житницы талантов — Украина и Грузия — практически недоступны.

культура: Портрет идеального выпускника? 
Цискаридзе: Способный, с крепким здоровьем и желанием к самосовершенствованию, ментальному и физическому.

культура: У Вагановской академии появилась школа-спутник во Владивостоке. Вы ею тоже руководите? 
Цискаридзе: Конечно, это же филиал. Там есть директор, штат сотрудников, работают педагоги из Академии, я часто туда езжу, как и наши методисты. Уже завершился третий набор учеников. Пока филиал живет сложно, потому что нет своего здания, находимся на сетевом обучении, то есть снимаем помещение.  

культура: Но во Владивостоке построено здание Мариинского театра... 
Цискаридзе: Какое оно имеет отношение к школе? Мариинский театр и Академия — разные юридические лица.

культура: Из-за ректорской должности Вы реже появляетесь на телевидении? 
Цискаридзе: Вы, видимо, как и я, нечасто смотрите телевизор. Мне-то говорят, что я не слезаю с экрана.

культура: Тогда сформулирую иначе — почему «не слезаете»? 
Цискаридзе: Потому что есть обязанности, которые давно на себя взвалил и их выполняю. Я ведущий канала «Культура», постоянно участвую в очень важном конкурсе юных талантов «Синяя птица», никогда не отказываю друзьям — продюсерам, ведущим, режиссерам. Если позволяет расписание, всегда прихожу на передачи.  

культура: Ваше отношение к фильмам, раскрывающим тайны балета? 
Цискаридзе: Не участвовал ни в одном из них, хотя приглашали. С одной стороны, хорошо, что жизнь балета интересует публику. С другой — есть вещи оскорбительные. Не хотел видеть мой родной Большой театр под названием Вавилон и отказался от участия в этом фильме. Правда, его создатели все равно меня туда включили.

Про Нуреева снимаются картины — художественные, документальные, полудокументальные. Со мной консультируются, а потом смотрю на скудный результат и удивляюсь — вроде все рассказал, показал, объяснил, почему же переврали? Сколько раз я показывал папку «Дело Нуреева», там много разных интересных нюансов.

культура: Британский режиссер Рэйф Файнс, завершающий сейчас картину о Рудольфе, тоже приходил к Вам? 
Цискаридзе: Да, и задавал много вопросов, и смотрел документы, весь подготовительный период пройден вместе, многие сцены он снимал у нас в школе, советовался по всем моментам, включая кастинг. Я уговорил его сыграть роль очень важного человека в жизни Нуреева.

В Академии бывала и вся съемочная группа «Матильды». Наши стены «рассказывают» о первой встрече Матильды Феликсовны и цесаревича Николая Александровича — можно пройтись по коридору, зайти в театр, увидеть, где они обменивались взглядами. Все доступно — вот оно, пожалуйста, только придите. Мы в этом году совместно с Бахрушинским музеем выпускаем книгу, в нее войдут дневники Кшесинской, которые хранятся у них, и документы из фондов нашей Академии. Матильда Феликсовна — интересный персонаж в истории человечества, а не только балета, и ее записи — большая ценность.

В фильм «Большой» тоже внес свою лепту. Алиса Фрейндлих три месяца, как на работу, ходила в школу, в разные классы, наблюдала, делала пометки. Потом сидели с ней дома и прорабатывали каждую фразу ее героини — балетного педагога. Я ей показывал, как бы произнесла реплику Семенова, как — Уланова, как бы они среагировали на ситуацию, как бы вошли в зал.

культура: Помню, Вы сказали, возглавив Академию: приезжайте, журналисты, и на уроки, и в библиотеку, и архивы посмотреть. Все — в силе? 
Цискаридзе: Да, никому не отказываю, двери открыты, всегда предоставлю материалы для всех, у кого есть желание сделать что-то достойное, пожалуйста. Мне не жалко, лишь бы пошло на пользу: чем больше будет правдивой, настоящей информации — тем лучше.

Все документы, которые находим, мы пытаемся опубликовать. Только что выпустили книгу, посвященную 280-летию школы, перебрали невероятное количество мемуаров, где описываются ежедневная жизнь, быт, нравы учебного заведения. Артисты вспоминают годы детства, игры и разговоры, пишут, кто хорошо учил, кто похуже, рассказывают, как их возили в театры, как распределялись места в спальне. Оказывается, в Императорском театральном училище существовала узаконенная дедовщина, старшие ученики всегда пороли младших.

Изданы три книги, посвященные Николаю Легату, в том числе написанная его рукой «История русской школы». Вышла в свет летопись петербургского балета: шесть томов, подробные описания спектаклей — от самого первого до премьер 2000 года. Мемуары педагога Энрико Чекетти, долго работавшего в России, переведены на русский язык по моему заказу. Когда готовил военную книгу, посвященную блокаде и эвакуации, то читал дневники, воспоминания — прорыдал много вечеров. Воспринимать эти документы без ощущения ужаса — невозможно. Школа работала в блокаду в ежедневном режиме, кто-то из учеников тех страшных лет у нас преподает. Всех мы собрали в дни 70-летия освобождения города. Устроили праздник. В зале, где проходили занятия в тяжелые военные годы, открыли мемориальную доску. Историю забывать не следует.

Текст: Елена Федоренко

Источник: газета "Культура", 21 июня 2018 г.

13.06.2018
Чувство полета

"Сапсан", июнь 2018

Полностью статья загрузится в формате pdf при клике по картинке.

Источник: официальный журнал высокоскоростного поезда "Сапсан", июнь 2018 г.

10.06.2018
«Театральная гостиная Рудольфа Фурманова» с Николаем Цискаридзе

Источник: Телеканал "Санкт-Петербург", эфир 9 июня 2018 г.

27.05.2018
В гости по утрам. В гостях у Николая Цискаридзе.

Он родился и вырос в Тбилиси, называет себя коренным москвичом по менталитету, живет и работает в Санкт-Петербурге и вполне доволен таким зигзагом судьбы. Он с юных лет умел отстаивать свои решения. Вопреки воле матери пошел учиться в хореографическое училище и оказался прав. Пройдет совсем немного времени, и его имя станет легендой в балетном мире.

Он весь соткан из противоречий. Внешне жесткий и бесцеремонный, в душе ранимый и тонко чувствующий. Легко соглашается на интервью, но за определенную черту не пускает никого. Герой передачи — народный артист России, ректор Академии русского балета имени Вагановой Николай Цискаридзе. 

В программе также принимает участие актриса, телеведущая и политик Анастасия Мельникова. 

Источник: 1 канал, проект "В гости по утрам", 27 мая 2018 г.

24.05.2018
Николай Цискаридзе: Пафос убивает творчество

В московской школе искусств №14 им. Танеева состоялась встреча с народным артистом России, ректором Академии русского балета имени А.Я.Вагановой Николаем Цискаридзе. Мероприятие прошло в формате вопросов из зала, задаваемых гостями встречи, среди которых было много преподавателей и учащихся из разных школ. Открывая встречу, Цискаридзе отметил, что его удача при поступлении в хореографическое училище совпала с феноменальными способностями. «Мне всегда мое дело давалось легче всех: я видел, что других детей мамы привели за ручку, а я пришел, потому что мне мои способности дал Господь Бог. Все складывалось в моей жизни так, как надо: повезло и с родителями, и с педагогами». Об отношении к творческим неудачам выдающийся артист, премьер Большого театра, ректор академии емко высказался, процитировав фразу Наполеона: «Можно выиграть бой, но проиграть сражение...» «Если вы слабый человек, то вы войну проиграете. А я войну выиграю».

- Вопрос к вам как ректору. Какова сегодня ситуация с балетным образованием?
- Мне кажется, что общий уровень образования сейчас везде неважный. Нет единых учебников, требования серьезные, а критерии оценки наислабейшие. ЕГЭ, с моей точки зрения, убил все, и я много раз произносил это на всевозможных совещаниях, касающихся образования. Но есть одна очень важная вещь - полное отсутствие во многих семьях заинтересованности в правильном образовании ребенка. Школа без разумного участия родителей никогда ничего не сделает - родители несут большую ответственность, чем педагоги. Если вы захотите, ваш ребенок заговорит на нескольких европейских и неевропейских языках; если вы не захотите, он никогда не заговорит ни на одном. Я всегда ставлю себя на место ребенка, особенно когда возникает сложная ситуация, и пытаюсь вспомнить, что бы я почувствовал в это время. Но дело в том, что есть просто сумасшедшие мамаши, и ты с ними ничего не сделаешь. Многие родители во всем обвиняют школу. С моей мамой мне очень повезло: во-первых, она была заслуженным педагогом с большим стажем работы. Во-вторых, она очень хорошо понимала детей - и понимала, когда я хочу соврать или сфилонить, и очень вовремя давала по мозгам. Разборку с мамой лучше было не устраивать, поэтому приходилось учиться на пятерки. Тем не менее я не снимаю ответственности со школы: в любом обществе действует человеческий фактор.

- Считаете ли вы, что талантливый человек талантлив во всем?
- Гениальная Раневская сказала, что талант как прыщик - судьба не выбирает, на кого он присядет и сколько этих прыщей на тебя влезет. Иногда бывает, что исполнитель хороший и педагог удачный, а иногда гениальный исполнитель оказывается никаким педагогом. Величайший танцовщик Нуреев очень слабый хореограф и никакой дирижер, но, как говорил его друг и великий французский хореограф Ролан Пети, «трагическая смерть закрепила его легенду». А многие смотрят на эту легенду и говорят, как фрекен Бок: «А чем я хуже?»

- Дайте, пожалуйста, советы родителям, чей ребенок собирается поступать в хореографическое училище.
- Надо понимать, что это очень жестокая профессия. Она гораздо жестче, чем музыка, чем вокал. Хотя в вокале тоже непросто, особенно когда у мальчиков меняется голос: хорошо, если поменялся в правильную сторону, а то вчера был тенор, а сегодня… Прежде всего при поступлении нужны соответствующие физические способности. Еще советую заняться растягиванием с детьми до прихода в школу. Меня никогда никто не растягивал: я пришел «с улицы» с такими данными, но мало у кого так получается от природы. И те родители, которые хотят связать свое чадо с этим искусством, должны осознавать, что без способностей здесь действовать не надо. Потом, важно понимать, что принимаем мы всегда «кота в мешке». Реплики глупых родителей - «посмотрите на маму», «посмотрите на бабушку» - это все ерунда: мы никогда не знаем, как в организме у мамы соединились гены, они могли пойти от двоюродной тети. При этом возможна обратная ситуация: мама или папа могут быть никакими к балетной профессии, а ребенок проявлять выдающиеся способности. Следующее, что я всегда говорю: в школе учат, а не делают карьеру. В Петербурге дети часто участвуют в репертуарных спектаклях Мариинского театра: я смотрю на них и им отчасти завидую, потому что мне всегда хотелось так много танцевать. Но ставим мы детей исключительно по росту: выбираем детей маленького роста… Это еще одно доказательство жестокости профессии.
Надо добавить, что сегодня мамаши помешались на конкурсах: с одной стороны, это правильно, так как важно для каких-то стипендий, для материального подспорья. Но когда мама сходит с ума оттого, что у ее ребенка восемнадцать медалей… Мальчику или девочке учиться надо; учеба и участие в конкурсах - очень разные вещи. Часто те, кто занимает первые места в конкурсах, не могут вести спектакли. Я неоднократно повторяю одну вещь: при выдаче диплома мы даем квалификацию «артист балета», а не «победитель международных конкурсов». И тому, кто берет человека на работу, безразлично, сколько медалей. Единственный критерий - ты соответствуешь или нет. Поэтому могу посоветовать родителям быть вменяемыми: понимать, что они не родили Анну Павлову или Михаила Барышникова. Истинные результаты пойдут по окончании школы и не будут связаны с конкурсами или наградами. Карьера не заканчивается детскими успехами, а остаться при детских успехах - это страшно, история знает такие примеры.

- Когда люди заканчивают танцевать и как после этого складывается их судьба?
- Судьба складывается у всех по-разному в зависимости от таланта, образования и того, кто чей родственник и кто с кем успел правильно пожениться. Успели вы пожениться с директором труппы - будете танцевать до потери пульса. Не успели пожениться с директором - печальна будет ваша судьба. (Смех.) Многие, уходя из профессии, меняли жизнь кардинально, кто-то заканчивал очень грустно: нет единых правил.

- Что для вас важно в репетиционном зале?
- Чувство юмора. Невыносимо находиться рядом с пафосным идиотом. Пафос убивает творчество. У меня была ситуация, когда приехал балетмейстер, к творчеству которого я очень уважительно отношусь, но он просто умирал сам от себя. В какой-то момент я прервал его рассказы, зная, что закончится время и нас выгонят из зала. Этот человек посмотрел на меня и заметил: «В моем балете нет ничего проходящего». Глупость, так как заниматься философскими разговорами, когда основное не сделано…

- Что вас привлекло в роли вдовы Симон в спектакле «Тщетная предосторожность»?
- Дело в том, что это почтенная традиция в серьезнейших театральных культурах. Когда нужно показать комизм ситуации или порок женщины, это лучше всего сделает мужчина. Поскольку получается не изображение порока, а взгляд со стороны.

- Какие чувства у вас возникли, когда вы узнали, что будете работать с Галиной Сергеевной Улановой?
- Галина Сергеевна Уланова была моим ангелом-хранителем. Я очень хорошо помню момент (это было весной 1994 года), как в коридоре театра она меня спросила: «Как дела?» и сказала, что с удовольствием со мной порепетирует (до этого я встречался с ней как партнер ее учениц).
Когда я подошел на следующий день к расписанию и увидел выписанными рядом фамилии Уланова, Цискаридзе… не могу описать этого чувства.
Меня поразило, что, когда Галина Сергеевна переступила порог зала, она начала с того, что стала учить меня ходить в предлагаемых обстоятельствах. Начала с работы с невидимым предметом - то, чему учат на 1‑м курсе «Актерского мастерства», но показывала так, как, видимо, ее в свое время обучали великие режиссеры, с которыми она работала. Многие партии актерски я подготовил с ней.
Галина Сергеевна опекала меня. Она больше учила думать. Заставляла размышлять о себе. Учила работать перед зеркалом, ничего не делая так просто: подкладывать под любое движение текст. Она сама любила работать с зеркалом. И учила этому. Мне было двадцать лет, и я не особенно понимал, о чем речь, это сейчас я ей благодарен за это. Она могла сказать: «Останьтесь с самим собой наедине, сидите и смотрите в зеркало». У нее дома было много зеркал, она говорила: «Только зеркало ваш настоящий судья, ваш взгляд на себя. Если вы умный человек, поймете, если дурак, не поможет ничего».
Первое, что она мне привила: нужно работать с зеркалом тет-а-тет. Второе: не делать ошибок на сцене - не танцевать не «своих» ролей. Лучше, считала она, пусть останется сожаление о несделанном, нежели горечь о промахе. Это ее формула. Галина Сергеевна была необыкновенным наставником. Только надо было уметь брать то, что она столь щедро давала. Ее смерть стала для меня страшным ударом.

- Какое место занимает Россия в мировом балете?
- Русские артисты самые универсальные, так как получают настоящее классическое хореографическое образование. Их можно обучить чему угодно. Наш зритель любит многоактные балеты с сюжетом, в Германии, например, по-другому.

- Какой ваш любимый балет?
- «Спящая красавица», поскольку это единственный балет, в котором я не умирал и счастливо женился. (Смех.)

Отдельный блок вопросов был связан с отношением Цискаридзе к скандалам. «Когда против меня развязали кампанию в газетах, связанную с моим завершением карьеры в Большом театре, то рассчитывали, что я сразу расстроюсь, поскольку артисты люди эмоциональные. Но они не учли один момент: я очень независимый человек. В юности я прочитал «Собачье сердце» Булгакова, где была фраза: «Не читайте советских газет» - и с тех пор их не читаю, а с какого-то возраста не читаю даже рецензий, поскольку понимаю, для чего и кем они пишутся. Во время моего назначения ректором академии была одна дама-руководитель, которая настраивала против меня детей. В какой-то момент она их на меня «пустила», чтобы они высказали мне все, что она им говорила. И пока они бежали ко мне, они достали дневнички, вытерли слезки и стали брать у меня автограф».

Встреча закончилась автограф-сессией, а автору лучшего вопроса Цискаридзе подарил книгу «Великая Марина» о своем педагоге Марине Тимофеевне Семеновой.

Досье «УГ»

Цискаридзе Николай Максимович - председатель Ученого совета, ректор Академии русского балета имени А.Я.Вагановой.
Премьер Большого театра. Народный артист Российской Федерации. Лауреат Государственных премий РФ. Член Совета при Президенте Российской Федерации по культуре и искусству (с 21 июля 2011 года).
Родился 31 декабря 1973 года в Тбилиси. В 1984 году поступил в Тбилисское хореографическое училище, а с 1987 года продолжил обучение в Московском академическом хореографическом училище, которое окончил по классу профессора Петра Пестова.
С 26 августа 1992 года был принят в труппу Большого театра. С 1995 года - премьер Большого театра. Свои партии в Большом театре готовил с Г.С.Улановой и М.Т.Семеновой, Н.Р.Симачевым и Н.Б.Фадеечевым.
В 1996 году окончил Московский государственный хореографический институт по специальности «педагог-репетитор». В 2014 году получил степень магистра юриспруденции, окончив Московский государственный юридический университет имени О.Е.Кутафина (МГЮА).
С 2004 года является постоянным ведущим телеканала «Культура» (программа «Шедевры мирового музыкального театра»).
С 2005 года работал педагогом-репетитором Большого театра, а также вел классы усовершенствования.
28 октября 2013 года назначен исполняющим обязанности ректора Академии русского балета им. А.Я.Вагановой в Санкт-Петербурге. Профессор кафедры методики преподавания классического и дуэтно-классического танца.
29 октября 2014 года решением общего собрания (конференции) трудового коллектива академии избран ректором Академии русского балета им. А.Я.Вагановой в Санкт-Петербурге.
C 2017 года член Общественной палаты Санкт-Петербурга.

Текст: Борис Кутенков.
Источник: "Учительская газета", 22 мая 2018 г.

21.05.2018
Вечерний Ургант: Николай Цискаридзе

Источник: 1 канал, "Вечерний Ургант", 21 мая 2018 г.

2.04.2018
Ближний круг Николая Цискаридзе

Впервые в истории программы в студии вокруг своего мастера собрались артисты балета. Народный артист России Николай Цискаридзе известен как выдающийся танцовщик, но мало кто представляет его в роли учителя, а между тем, педагогический стаж у Николая Максимовича серьезный. Свои первые классы он провел в Большом театре, подготовил артистов, уже ставших звездами, а теперь под его руководством набираются опыта ученики знаменитой Академии Русского балета им. А.Я. Вагановой в Санкт-Петербурге.

Источник: телеканал "Россия-Культура", эфир 1 апреля 2018 г.

24.03.2018
Николай Цискаридзе: «В балет пора вернуть звезду»

Николай Цискаридзе — человек, ставший легендой. Один из самых молодых народных артистов, премьер Большого театра и звезда мировой сцены. В отношении него регулярно звучали эпитеты «блестящий» и «эталонный». Его решение пять лет назад завершить карьеру для многих стало ударом, начали раздаваться разговоры о конце эпохи. Однако, как оказалось, преждевременно. Николай Цискаридзе продолжил творить уже в Академии Русского балета им. А. Я. Вагановой. И снова триумф — за пять лет его руководства ежегодные концерты учащихся балетной школы на сцене Кремлевского дворца превратились в культурное событие жизни двух столиц. Сейчас Николай Максимович принимает активное участие в работе над новым российским Законом о культуре. О важности государственного регулирования отрасли и о том, зачем нужна звезда в театре, «Приморская газета» беседует с ректором Академии Русского балета Николаем Цискаридзе.

— Поймала себя на мысли, что из-за большого количества материалов о вас складывается впечатление, что все уже спрошено и обо всем уже узнано. 
 Я уже как-то говорил, что, когда человека часто показывают, складывается впечатление, что он действительно очень хорошо знаком. Когда люди встречают меня в музеях, на улице, в аэропорту, они подходят и начинают со мной разговаривать в полном ощущении, что знают меня, причем не один год. Я тоже иногда бываю в подобной ситуации, когда встречаю где-то людей, знакомых мне только по экрану телевизора.

— Николай Максимович, за март вы два раза прилетали во Владивосток. И оба раза, в том числе, по политическим мотивам. Чем объясняется ваша поддержка именно Владимира Путина?
— Почему Путин? Я этого человека много лет наблюдаю со стороны. За это время он повзрослел, но его энергия, работоспособность совершенно не изменились. Будучи сам руководителем, а любой театр, музей, любая библиотека — это маленькое государство, я понимаю, с какими трудностями ему приходится сталкиваться. Мое государство достаточно большое, хотя, конечно, с масштабами ВГУЭС, ДВФУ или, тем более, МГУ, не сравнить. Но это очень большой коллектив, огромное количество зданий и невероятно плотный график у меня, как у ректора. И, наблюдая за Владимиром Владимировичем, я иногда прихожу в замешательство: сколько же ему приходится делать и какое количество обращений выслушивать и реагировать на них.

— Нескончаемый поток?
— Как иллюстрация. В 2017 году у меня была очень удивительная история. Много лет я мечтал побывать в Бутане. Это очень маленькая страна в Гималаях, и сейчас она испытывает определенные сложности, так как на ее территорию начали претендовать и Китай, и Индия. А Бутан уникален тем, что в этой стране никогда не было войны, у них нет армии, которая их бы охраняла: не нужно было готовить военных для защиты своих рубежей. И только вмешательство России в последние годы остановило пляски могущественных соседей вокруг Бутана. В этой стране с утра до вечера во всех храмах молятся за мир. И вот так получилось, что я с друзьями находился в храме Будущего Будды. Мы специально для посещения выбрали момент, когда не шло массовое богослужение — всего один монах читал молитву. И вдруг появилась полиция — и оказалось, что приехала одна из королев. Она заходит, видит иностранцев, подходит к нам и начинает разговаривать — а все жители Бутана очень хорошо говорят по-английски. Спрашивает, откуда мы приехали. Мы отвечаем, что из России и тогда она спрашивает: «Вы Путина знаете?» Все начинают кивать, и вдруг она поворачивается ко мне, — как будто знала, что я могу выполнить ее просьбу, и говорит: «Пожалуйста, передайте ему, что я каждый день за него молюсь, и я его очень люблю». Я пообещал.

Месяца через два я участвовал в совещании, где председательствовал Владимир Владимирович. После крайне насыщенной работы был организован небольшой кофе-брейк, во время которого президент общался со всеми участниками. К нему просто нескончаемым потоком шли люди с письмами. Любой человек начинал свою речь, что называется, «за здравие» и тут же доставал бумажку с просьбой. И я хотел ему рассказать эту историю — обещал же! — но мне было неудобно прерывать просителей и как-то вклиниваться в поток. И вот когда президент уже собрался уходить, я к нему обратился. Владимир Владимирович отвечает: «Да-да, пойдем, по дороге расскажешь». И приготовился, что я сейчас тоже челобитную достану. А я передал слова королевы Бутана. Путин остановился, посмотрел на меня — сложилось ощущение, что он не знал, как реагировать: ждал просьбы, а получил совсем иное. И вот когда мы с ним расстались, кто-то из присутствующих спросил меня: «А что ты у него попросил?», а я вспомнил фразу из фильма  «Золушка»: «Ты разговаривал с королем и ничего у него не выпросил?!» Мне стало так смешно в этот момент. И я подумал: когда ты 18 лет живешь в таком режиме, то можно просто сойти с ума. Я поражаюсь его выдержке.

— Николай Максимович, с учетом всей вашей жизни в искусстве, культуре, назвать вас экспертом будет более чем справедливо. С вашей точки зрения, нужен ли в Приморье филиал Эрмитажа, Русского музея и так далее. От многих авторитетных людей приходится слышать мнение, что у нас в регионе есть что выставлять, свое, местное?
— Вот объективно, и в Эрмитаже, и в Третьяковской галерее, и в Русском музее, и вообще во всех наших крупных художественных центрах собрано огромное количество экспонатов, которые хранятся в запасниках и которые никто никогда не видел. Проблема в нехватке площадей. Понимая все это, глава государства принимает решение о создании еще одного центра, где можно экспонировать наше богатство. Правильно ли это? С моей точки зрения, более чем. Напомню: когда был юбилей Эрмитажа, то главный подарок, который получил музей, — это новые площади для выставочного пространства: им отдали Биржу на стрелке Васильевского острова. А по поводу нужны ли филиалы именно здесь… Я вообще человек по натуре скептический, и для меня стакан всегда наполовину пуст. Когда начиналось строительство того же Мариинского театра, я не верил, что это начинание будет иметь успех в Приморье, просто потому хотя бы, что здесь нет традиции посещения подобных мест. Нет привычки ходить в оперу, на балет. Одно дело, когда труппа приехала на месяц, и на их спектакли раскуплены билеты. А каждый день в течение года, двух? Но ходят же! Значит, в этом есть потребность. И с филиалами художественных музеев будет ровно такая же история.

— Формируется новая культурная история Владивостока?
— Да, в принципе. Вот Советский Союз не сделал ничего в области музыкального образования во Владивостоке. Академии, консерватории — не дошла сюда волна по их строительству и формированию преподавательского состава. А ведь Владивосток — один из крупнейших городов на Дальнем Востоке России. И я много раз уже говорил, что от Улан-Удэ до Токио нет балета в нашей стране: нет традиции, образования, нет кадров. И для того же Мариинского приходится искать людей в других городах, странах, уговаривать их приехать.

— Филиал открывшейся Академии во Владивостоке должен внести свой вклад в изменение ситуации, как мне кажется.
— Должно пройти несколько выпусков, чтобы изменить ситуацию кардинально. Пока здесь учатся всего два класса, своего помещения у нас нет, и  только решается, где оно будет. Я в начале марта  говорил с вашим губернатором, он показал огромный проект центра. Кстати, во исполнение поручения президента о том, что Владивосток должен стать одним из серьезных очагов культуры и образования в сфере культуры. Филиал Академии уже есть, но он должен расшириться. И сейчас для нас получение своего здания — первоочередная задача. Обретя помещение, мы сможем учить не только российских студентов, но и иностранных, со всех азиатских стран. А для них это очень интересно. Кстати, давайте сравним. Мы, являясь старейшей школой балета в мире, принимаем 60 человек, а с владивостокскими детьми — 80, а Китай только в одном городе принимает две тысячи. Разницу представляете? И это только в первый класс. Да, конечно, потом они потихоньку отсеиваются, но все равно, когда у тебя пять тысяч только в одной школе в первом классе, процент выискивания действительно одаренного ребенка возрастает кратно. Но, дай Бог, чтобы во Владивостоке все сложилось. Тот проект, который я видел, дает огромный потенциал для возможностей.

— Старейшая  школа балета? Мне казалось, что родина этого искусства все же Запад — Италия, Франция.
— Что удивительно, за 280 лет существования нашей школы ни революция, ни блокада Ленинграда не остановили учебный процесс. Представляете: люди полуголодные, в этом ужасе войны, но ведут занятия. А во Франции и Италии — фактической родине балета — в конце 19 века, после буржуазных революций, этот вид искусства исчез. Вообще. Школы прекратили существование. Как следствие, в театрах отсутствовали труппы. И если бы не Русские сезоны Дягилева в Париже и потом по всей Европе, никогда бы балет там не возродился. Да и русская революция 1917 года, когда огромное количество российской интеллигенции, аристократии, артистов отправилась на запад, внесла свой вклад в восстановление этого вида искусства в западной Европе. Если мы сегодня будем рисовать карту мирового балета, то все стрелочки будут вести на улицу Зодчего Росси, туда, где находится Академия Русского балета. Это мы научили весь мир танцевать, подарили репертуар. Но почему-то никто сейчас не хочет это помнить. Знаете, очень смешно, когда англичане учат нас, как надо танцевать. В какой-то момент в одном из интервью я сказал английской критикессе: «Какое право вы имеете, когда вашему балету всего 60 лет, говорить мне, человеку, который представляет трехсотлетнюю историю, что-либо о том, как надо танцевать и что надо делать в балете? Я же не учу вас сеять газоны. Почему вы вторгаетесь в то пространство, где вы никто и звать вас никак? И мало того, все, что вы имеете, сделали русские, только вы пытаетесь никогда этого не произносить». А в Америке — я был тогда молодым, нахальным мальчиком — пошутил. Меня спросили: «Почему вы считаете, что ваш балет лучше?» Я говорю: «Ну, потому что он существует дольше, чем США как государство». Это была нахальная шутка, но ведь все мои слова правда!

— Что лично вы вкладываете в понятие слова «искусство»?
— Понимаете, вот даже сегодня мы общаемся — это уже театр: есть артист, и есть зритель. Я здесь могу разыграть комедию, могу — трагедию, могу петь, танцевать, беседовать. Искусство — это, наверное, то, что вас заставляет сопереживать, что-то испытывать. А лично для меня искусство — это счастье.

— Если бы не балет, то что тогда?
— Я балет выбрал, когда мне было 10 лет, это мой личный выбор, меня никто не заставлял. Мои родственники были очень сильно против, это сейчас они рассказывают, что знали уже тогда, что я уникальный мальчик. Когда я пришел в первый класс на самый первый урок, педагог сказал: «нарисуй что-нибудь». Кто-то рисовал маму, кто-то — солнце, кто-то еще что-то. Я нарисовал балеринку и подписал «болет». Через «о» почему-то. Наверное, от слова «боль», как мама шутила. Но когда я стал взрослее и столкнулся с жизненными сложностями, я понял, что доктор, особенно тот, кто спасает жизнь, наверное, это самое интересное. И, может, если бы я не стал артистом, и если бы я дожил до 18 лет без сформированного выбора, я бы пошел в медицинский университет. Врач — очень достойная, интересная, полезная профессия. Но не очень оплачиваемая.

— Вы счастливый человек?
— Всегда был уверен, что несчастный человек — злой человек. Моя жизнь сложилась очень удачно. Я с самых первых шагов стал «номером один» и ни разу не знал другого положения. Конечно, есть определенная избалованность своим нахождением в центре сцены, безусловно. Но я наблюдал за людьми, которые стартовали вместе со мной в школе, у которых были неплохие возможности, но мелочность, глупость в отношении к себе в профессии приводили их к страшным результатам, и они озлоблялись. Я очень мало видел людей, которые понимали, что занимаются не своим делом, кардинально меняли сферу. Но, как правило, это были счастливые люди, потому что, сменив все, они реализовывались. Возможностей крайне много. Главное понять, что именно вы хотите. Мне было очень интересно быть артистом, очень. Но в один прекрасный момент я увидел, что старость пришла. Некоторые коллеги — мои ровесники — еще пляшут и выглядят смешными, а я просто пришел к министру культуры и сказал: «Я больше танцевать не буду. Вот у меня есть такой диплом и такой диплом. Думайте, что со мной делать». И мне предложили занять пост ректора Академии.

— Русский балет востребован на Востоке? В Японии, Китае?
— Здесь очень интересная ситуация. Особенно в том, что касается Японии. Когда мы первый раз приехали в эту страну, мы — русские — были номером один. Тогда в конце 80-х — начале 90-х значение советского балета в этой стране было очень сильное. К сожалению, за 90-е годы мы потеряли этот рынок. Американцы, французы, англичане его захватили, и теперь они очень серьезные наши конкуренты. Показателем может служить такая ситуация, когда наши ведущие коллективы, приезжая на гастроли, не могут продать зал. И это страшная тенденция. Сейчас нужно разрабатывать новую культурную политику. Однако есть проблема: у нас чиновники стали над творческими людьми в театрах. Да, конечно, это мировой тренд. Но к чему это привело? Ведь не случайно в Италии, Франции закрываются театры. Особенно, балетные, музыкальные. И это, увы, закономерный результат. Менеджеры ничего не понимают в искусстве, в том, на что и на кого готова идти публика. Это, кстати, еще одна проблема — ни одному менеджеру не нужна звезда. Потому что ее надо оплачивать, надо считаться с ее мнением и так далее. А театр без звезд существовать не может. И вот японцы, как люди, которые очень четко считают деньги, быстро поняли, что собирать залы не под кого. Когда мы ездили, то было так: два месяца гастролей, 48 городов и везде аншлаг. Сейчас — три города, два из которых Токио и Осака, и билеты с трудом продаются. К сожалению, в артистов перестали вкладывать деньги. Мы их не знаем, не видим их лиц. Если ситуацию не переломить, будущее театров может быть довольно печально.
 
— И последний вопрос. Должно ли государство вмешиваться в культуру? Поддерживать, законодательно регулировать, или культура сама может справиться со своим развитием?

— Мы часто говорим о европейском опыте, а ведь в той же Франции очень четко прописаны законы о театрах и правила в театрах. Вплоть до того, что вы можете делать, если вы назначены на определенную роль: что носить, как говорить, как выглядеть и так далее. Там, например, есть закон, который мне безумно нравится, и я считаю его очень гуманным: у них указан точный возраст окончания работы артиста балета — 42 года. Всё, с этого возраста ты не можешь больше быть артистом. В твой день рождения, если ты звезда, тебе устраивают прощальный вечер — и до свидания. Знаете, почему это гуманно? Потому что я точно знаю, во сколько я уйду, вы точно знаете, во сколько вы уйдете, и у вас нет недовольства, что вас уволят, а я до 70 что-то там буду изображать на сцене. И так во всем. Да, у нас ничего подобного нет. А ведь должно быть прописано все, с учетом специфики каждого подвида — библиотек, музеев, цирка, оперного, балетного, драматического театров. Поэтому регулирование быть должно, но другое дело, что участвовать в разработке законов о культуре должны, в том числе, и работники культуры. И я счастлив, что сейчас у нас такая возможность есть.

Источник: "Приморская газета", 23 марта 2018 г.

Страница 1 из 7